А потом рассвело, и я обнаружил себя стоящим на улице. Это была широкая
центральная улица крошечного немецкого городка, я понял, что городок именно
немецкий, прочитав надписи на магазинах... Здесь просто заканчивались
рельсы, они обрывались совершенно неожиданно, вообще-то с трамвайными
рельсами такое не случается. Я стоял на гладком асфальте и равнодушно
смотрел, как мой волшебный трамвай тает у меня на глазах, исчезает, как
никуда не годное старое привидение. Никаких сожалений по этому поводу я не
испытывал. Что-то во мне знало, что теперь я могу попасть туда, куда захочу,
не прибегая к разного рода сомнительным транспортным средствам: существа,
одним из которых я стал, открывают Двери между Мирами с такой же легкостью,
как я когда-то открывал дверь служебного входа в Управление Полного
Порядка... Так что я мог отправляться в Ехо хоть сейчас, но мне больше не
хотелось попасть в Ехо, хотя я все еще помнил этот чудесный город, с которым
меня связывали судьба, привязанность и необходимость, и даже моя щемящая
нежность к людям, которых я там оставил, никуда от меня не делась, я
тосковал по ним, но мои чувства больше не имели никакого значения. В то утро
я знал без тени сомнения, что существа, подобные мне, обречены на
одиночество, и у меня не было никаких возражений по этому поводу.
Собственное могущество кружило мне голову, но у меня не было никаких
определенных желаний, только чьи-то чужие смутные мысли о том, что "пришло
время прогуляться", непреодолимая потребность не оставаться на месте. И я
отправился на прогулку. Я больше не принадлежал Миру, в котором родился,
зато этот Мир, кажется, принадлежал мне. Выпуклые булыжники старой мостовой,
по которым ступали мои ноги, все еще обутые в новые ботинки, нашептывали мне
свою историю, слишком скучную, чтобы прислушиваться к их шепоту, если
честно...
Я вошел в маленький бар, он назывался "Нюрнберг", или "Нюрнбержец",
что-то в этом роде. Я имел довольно смутные представления о правилах игры, в
которую меня втянули, так что мне предстояло изучить их на практике. Пожилая
кельнерша посмотрела на меня с ужасом и смутной надеждой: хотел бы я знать,
чье лицо приветливо улыбнулось ей моими губами, попросив чашечку кофе! Выпив
кофе, я вышел из бара и оказался на одной из узеньких улочек древнего
Нюрнберга. Дул холодный ветер с реки, он был немного похож на ментоловый
ветер Кеттари, совсем чуть-чуть, как тень бывает похожа на предмет, который
ее отбрасывает, но даже это сходство не слишком меня взволновало: мне не
было дела до этого бедняги Макса, влюбленного в мосты Кеттари. Сейчас меня
куда больше занимало только что сделанное практическое открытие.
"Ага, -- подумал я, -- вот как это работает, надо запомнить..." -- в то
утро я открыл для себя один из великого множества новых фантастических
способов путешествовать: можно просто зайти в какой-нибудь бар, ресторан,
или кондитерскую -- главное, чтобы на вывеске этого заведения присутствовало
какое-нибудь географическое название. Нужно провести там какое-то время --
только сидеть спиной к окну, это очень важно! -- а потом ты выходишь на
улицу, и обнаруживаешь, что стоишь под совсем другим небом, на мостовой
города, имя которого фигурировало в названии забегаловки, из которой ты
только что вышел... Впрочем, с таким же успехом я мог отправиться
куда-нибудь на поезде, самолете, или автомобиле, если мне вдруг взбредет в
голову путешествовать, как все нормальные люди. Иногда это оказывалось очень
кстати: я обожаю разнообразие! В моих карманах каким-то образом
обнаруживалось все, что должно было там обнаружиться: деньги, документы,
билеты и еще какие-то запредельные бумажки -- многочисленные нелепые
фальшивые доказателства моей принадлежности к миру людей -- появлялись в
карманах по мере необходимости, так что я мог обмануть кого угодно, людей
вообще так легко обмануть!
Это было не так уж плохо. Если честно, то, что случилось со мной,
превосходило мои самые смелые представления о чудесном: можно было зайти в
маленький мексиканский ресторанчик на окраине Берлина, а потом выйти оттуда
на расплавленный тротуар Мехико, и бродить по этому пеклу до тех пор, пока
ноги не занесут меня в неуютный, но прохладный бар "Нью-Йоркер", где усатый
бармен вздрогнет, всмотревшись в мое лицо, но к этому так легко привыкнуть,
потому что так ведут себя все, от кого я не успею вовремя отвернуться -- и
куда подевалось мое хваленое обаяние! Наплевать на этого усатого беднягу,
одного из многих, в "Нью-Йоркере" можно выпить холодного пива -- главное, не
забывать, что я должен сидеть спиной к окну, обязательно спиной к окну! -- а
потом толкнуть стеклянную дверь и оказаться в настоящем Нью-Йорке, в самом
сердце Гринвич-Виллидж, где можно немного задержаться, потому что там я
нашел потрясающее местечко, "Клуб-88" -- ровно столько клавиш у пианино --
совершенно верно, по вечерам там играет тапер, а одетая в мужской костюм
темнокожая леди за стойкой выпевает изумительные блюзы, дразнит меня смутно
знакомой воркующей хрипотцой, пока смешивает коктейли и вытряхивает
многочисленные окурки из одинаковых белых пепельниц: очаровательные
посетители "Клуба-88", пол которых редко поддается точному определению --
отнюдь не яппи, они дымят, как паровозы, вопреки "великой американской
мечте"! Жаль только, что мое переменчивое, послушное чужим тайным страхам
лицо немного пугало и их, поэтому места за стойкой по соседству с моим
всегда оставались незанятыми... А если надоест Нью-Йорк, оттуда, хвала
Магистрам, можно отправиться куда угодно, чуть ли не все географические
названия этого мира увековечены на вывесках бесчисленных нью-йоркских
забегаловок, и расстроганное таким вниманием к себе человечество платит
Нью-Йорку полной взаимностью: бар, или ресторан, в названии которого
упоминается этот "центр мира", можно найти в любом захолустье. Так что
Нью-Йорк стал для меня чем-то вроде промежуточной станции, я посещал его
гораздо чаще, чем прочие места, правда, всегда ненадолго... Кажется, в те
дни я наконец-то отдал должное Миру, в котором родился, и который прежде не
слишком-то любил: я понял, что это -- невероятное место, один только запах
цветущих лип на сонной окраине Москвы стоит всех прочих чудес, а ведь кроме
запаха цветущих лип есть еще горячий ветер Аризоны, который может подхватить
тебя и унести, или свести с ума своими монотонными порывами, есть
головокружительный влажный воздух ночного Лондона ("увидеть Лондон и
умереть" -- я не мог вспомнить, где и когда вычитал эту почти бессмысленную
фразу, но она сопровождала меня назойливым гипнотическим речетативом, пока я
пересекал темные аллеи ночного Гайд-парка), есть длинные тонкие иглы сосен,
устилающие белый песок на побережье холодного Балтийского моря, круглый
черный глаз настороженно пятящегося от тебя сердитого лебедя, только что
вырвавшего булку прямо из твоих рук... Есть многое, о чем бесполезно
говорить, лучше уж засесть за работу и составить полный инвентарный список
всех "чудес света". И какой идиот решил, что их -- максимум восемь?!
В общем, мне пришлось признать, что с Миром, в котором я родился, все
было в порядке, это со мной, болваном, что-то всегда было не так, пока я
принадлежал ему. Нет никакой разницы, где находиться. Если вообще что-то
имеет значение, так это -- существо, из сердца которого ты смотришь вовне.
Кто ты сам -- это действительно важно. А мне выпала ни с чем не сравнимая
возможность посмотреть на свою бывшую родину глазами удивительного и
странного существа...
Хотя была во всем этом какая-то фальшивая нотка, довольно
пронзительная, если честно... Я упивался многообразием новых возможностей,
играл в занимательную и довольно приятную игру, но что-то в мне знало, что
сэр Джуффин Халли ни за что не согласился бы присоединиться к моему
путешествию, если бы мне вдруг пришло в голову его пригласить, я знал это
даже в те сумасшедшие дни, когда смирился со своей странной судьбой и был
почти счастлив, наверное я был бы счастлив по-настоящему, если бы существо,
которым я был, умело чувствовать себя счастливым.
В те дни я вполне мог забыть даже свое имя, если бы оно не таращилось
на меня с многочисленных вывесок, рекламных плакатов и объявлений,
бесконечные "Максы", "Максимы" и "Максимилианы" буквально преследовали меня,
можно было подумать, что в мире не осталось других имен! Но их назойливое
мельтешение не давало мне забыть о себе. В одном немецком ресторанчике, уже
не помню в каком городе это было, я даже обнаружил в меню соответствующее
блюдо: какой-то "штраммер-макс в зеркалах" и заказал его, руководимый
бесконечным любопытством. Пресловутые "зеркала" оказались холодной
яичницей-глазуньей, кроме нее на тарелке обнаружился черный хлеб и огромное
количество мелко нарезанной ветчины. Это было не так уж вкусно, но оказало
на меня самое благотворное воздействие: сэр Макс из Ехо на несколько минут
проснулся где-то в темной глубине меня и настойчиво сказал, что ему пора
домой. "Скоро пойдем, ладно?" -- Виновато спросил я. И он снова отступил в
темноту, но кажется, его сон перестал быть таким крепким и беспробудным. Во
всяком случае, именно в том ресторанчике я начал записывать все, что успело
со мной случиться, пока я был сэром Максом из Ехо. Я исписал несколько
салфеток и остался доволен: почему-то мне казалось, что когда подойдет к
концу моя новая странная работа, чудеса отпустят меня туда, куда хотел
вернуться этот уже почти незнакомый мне парень, и тогда он будет счастлив, а
я... я буду свободен, на вечные времена...
Я не очень-то знаю, что успел натворить, пока меня носило по всей
планете. Моя память пока не может справиться с хаосом событий, обрушившихся
на меня во время этих скитаний, ей не под силу расставить бесчисленные
эпизоды по местам, чтобы получилась единая, непрерывная и ясная картина,
которую легко удержать при себе. Тем не менее, мне гораздо проще вспоминать
то, что происходило со мной после того, как я съел загадочный
"штраммер-макс" и взялся за свои бредовые записи. Мозаичные мостовые Ехо
снова становились реальностью, мне больше не нужно было цепляться глазами за
неоновую вывеску ресторана "Максим", или витрину модного магазина "Макс" в
центре Мюнхена, или изумленно отшатываться от экрана теливизора, на котором
мелькали титры очередной серии эпопеи о похождениях "Сумасшедшего Макса",
чтобы вспомнить, что когда-то я считал это имя своим. Теперь я всегда
помнил, кто я, а это уже было немало! Я все чаще обращал внимание на плохо
скрытый ужас в глазах своих случайных собеседников... и получал от этого все
меньше удовольствия, скорее я чувствовал, что чертовски устал от своих
обязанностей. Но кажется у меня не было шанса отдохнуть: я занял место
Доперста, которого случайно отпустил на свободу, так что теперь именно я
должен был выполнять его странную работу...
Так что, мне довелось узнать немало о человеческих страхах. Самое
нелепое и забавное из моих открытий связано с велосипедистами. На
собственном горьком опыте я выяснил, что подавляющее большинство
велосипедистов в глубине души боится сбить какого-нибудь прохожего. Ребята
редко осознают эти свои опасения, но подкармливать их тайные страхи было
частью моей работы, так что стоило мне выйти на улицу, как на меня стразу же
наезжал какой-нибудь велосипедист. Я не думаю, что у кого-то из людей был
шанс причинить мне реальный вред, тем не менее эти регулярные столкновения
чертовски действовали мне на нервы... Счастье, что подобные страхи почему-то
почти не грызут автомобилистов, то есть случается такое и с ними, конечно,
но довольно редко...
Но приходилось мне делать открытия и похуже. Я до сих пор не могу
забыть высокую светловолосую девушку из ресторанчика "Красный Слон" -- хотел
бы я знать, в каком городе, и в какой стране я нашел это замечательное
местечко! Но безумная светловолосая барышня все испортила: мне пришлось
выйти следом за ней в темноту переулка, такого узкого, что два человека не
могут идти там рядом, только друг за другом, след в след... Кажется, мне
пришлось убить эту девушку, потому что она была одержима мыслью о том, что
человек, на которого она будет весь вечер задумчиво смотреть сквозь тонкое
стекло стакана, сидя за маленьким одноместным столиком на втором этаже
"Красного слона", когда-нибудь выйдет следом за ней и убьет ее в этом
переулке, рано или поздно, и кровь будет отвратительно, неопрятно выглядеть
на светло-зеленом ворсе ее джемпера... Впрочем, иногда мне кажется, что я
остался сидеть на высоком жестком стуле, а это убийство ей просто
приснилось, не знаю уж, как я забрел в ее кошмар, но так вполне могло быть.
Во всяком случае, эта версия нравится мне гораздо больше.
Как бы то ни было, именно на втором этаже "Красного слона" я понял, что
моя невероятная бессмысленная новая жизнь подходит к концу: я почти закончил
свои записи, перечитал их и с необыкновенной пронзительной ясностью вспомнил
все, что было со мной в Ехо, и людей, которые меня там ждали, и кажется, я
понемногу снова становился своим старым знакомым Максом. Ему еще требовалось
время, чтобы окончательно стряхнуть с себя оцепенение, сладкое и опасное, но
время у нас с ним было, мы могли легкомысленно транжирить это сокровище, как
он -- да нет, я! -- транжирил звонкие короны, честно заработанные на службе
Его Величества Гурига VIII, бесцельно слоняясь по антикварным лавкам Правого
Берега. Впрочем к отпущенному мне времени я относился еще легкомысленнее,
поскольку легче всего распоряжаться тем, что тебе не принадлежит...
А потом я снова попал в Нью-Йорк и немного погулял по вечерним улицам
Сохо, заглядывая в освещенные окна картинных галерей. Я решил выпить чашечку
капуччино и завернул в ближайший итальянский ресторан. Все было немного
иначе в этот вечер, что-то изменилось в моей жизни, и мне нравились эти
перемены. По крайней мере, черноглазый парень за стойкой посмотрел на меня с
равнодушной улыбкой: мое лицо определенно не затрагивало никаких тайных
струнок в его душе.
"Что я здесь делаю? -- Внезапно подумал я. -- Сколько можно гулять,
дорогуша? Пока мама не позовет обедать -- так, что ли?" Я рассмеялся от
воторженного удивления: мой внутренний монолог здорово напоминал сумбурные
размышления сэра Макса, кажется этот смешной парень действительно проснулся
и теперь бродил где-то поблизости!
Тут мой табурет чуть не грохнулся на пол, а я не смог удержаться на нем
и мешком свалился прямо в объятия симпатичного пожилого джентльмена в
элегантнейшей серой шляпе, которая самым странным образом сочеталась с
пижонской курткой из темно-коричневой кожи.
-- Прошу прощения, -- весело сказал он, -- я налетел на ваш табурет.
Загляделся на свое отражение в зеркале, все пытался решить: похож я в этой
куртке на летчика, или нет... Но наверное я гораздо больше похож на
сумасшедшего, да?
-- Все-таки на летчика! -- Я не смог сдержать смех: в голову этого
симпатичного незнакомца пришла неверотяно бредовая идея, как раз в моем
вкусе. -- Вы сбили меня, как настоящий ас, можете рисовать очередной крестик
на боку вашего истребителя! Просто вам нужно сменить шляпу на какой-нибудь
шлем... или что они там носят, эти летчики?
-- Вы совершенно правы. Мы, пилоты, действительно не носим таких шляп!
Можете забирать ее себе, с вашим пальто она смотрится гораздо уместнее! -- И
он решительно нахлобучил свой потрясающий головной убор на мою растрепанную
башку. Я так растерялся, что только хлопал глазами... Черт, я уже успел
забыть, что значит чувствовать себя растерянным, это было так странно!
-- Ну вы даете! -- Наконец выдавил я. Незнакомец кивнул, отошел на
несколько шагов и полюбовался на дело своих рук.
-- А что, мне нравится! -- Удовлетворенно кивнул он. -- Носите эту
шляпу, молодой человек, она вам идет... Когда я выходил сегодня из дома, моя
жена сказала мне: "Рон, я уверена, что сегодня ты что-нибудь потеряешь, а
мои предчувствия никогда меня не обманывают, ты же знаешь, поэтому, черт с
тобой, теряй, но постарайся потерять что-нибудь, не очень нужное." Теперь
она может быть спокойна, я честно выполнил ее просьбу... Прощайте, молодой
человек, допивайте вашу коричневую гадость со сливками. Могу себе
представить, сколько в ней кофеина, кошмар!
Я немного посмотрел ему вслед, а потом взгромоздился на высокий
табурет, с которого меня недавно стряхнули, и послушно принялся за кофе.
Молоденький бармен приветливо мне улыбнулся.
-- Рон -- очень эксцентричный парень, как все художники, но он хороший
человек. -- Итальянец говорил таким тоном, словно сообщал мне страшную
тайну. -- Он часто сюда заходит.
-- И правильно делает. У вас отличный кофе. -- Заметил я.
-- Ну что вы, он никогда не пьет кофе. Только немного хорошего вина, и
все.
-- Да, в вине нет никакого кофеина, это уж точно! -- Я расплатился и
решительно соскользнул с табурета. Вышел на улицу и обнаружил себя в
предрассветном Риме, я уже забредал сюда несколько раз, к неописуемой
радости местных голубей, которым я с энтузиазмом скармливал все, что под
руку попадалось. "Неужели в названии этого грешного ресторанчика упоминался
Рим?" -- Лениво удивился я. И подумал, что было бы неплохо отдохнуть,
впервые за все время моих смутных скитаний я почувствовал, что здорово устал
и хочу спать. Присел на скамейку напротив какого-то ленивого фонтана,
закурил, а потом, кажется, задремал.
Проснулся я от холода. Огляделся и с изумлением понял, что больше не
сижу на скамейке, а стою на большом каменном мосту. Холодный ветер с реки
пронизывал меня до костей. Черт, только что мне было жарко: мое пальто не
совсем подходило для прогулок по Риму, в любое время года оно казалось мне
слишком теплым для Вечного Города... Разумеется, я был не в Риме, но вот
где? Город казался мне смутно знакомым, особено этот холодный ветер, так
похожий на ветер Кеттари. "А вдруг?" -- Мелькнула у меня дикая надежда. Но
разумеется, я был не в Кеттари, а в Нюрнберге, я уже был здесь однажды, в
самом начале своей дурацкой "одиссеи".